Мои путешествия: Польша - не Раша

ИА REGNUM продолжает публиковать авторские описания путешествий своих читателей. В эти дни - новое турне Татьяны Тульчинской.

Путешествуя по Польше, абсолютно нельзя побороть на себе искушение непрерывно сравнивать ее с Россией. Во подсознании всплывает весь каталог шуток советского периода, и про то, что "курица не птица", и про шестнадцатую республику и невпроворот аюшки еще, значительно менее пристойного. Голову от этого мусора не очистить никак. Пусть будет так и как ее очистишь, если следовать столь веков мы проросли дружбан в друга, сплелись как корни рядом посаженных деревьев.

Внешние проявления соседства России заметны весьма. Чего стоит только стоящая среди Варшавы сталинская высотка, как близнец похожая на столичный МИД или Университет. Как ни обступают ее со всех сторон современные офисные небоскребы, старательно маскируя своими зеркальными боками, все одинаково она и поныне остается самым высоким зданием польской столицы.

Однако побольше всего на Россию похожа в некоторых своих проявлениях польская провинция. Обшарпанный обитель с псевдоантичными колоннами идентифицируется как здешний Обиталище культуры сверх дополнительных консультаций с аборигенами. Безликие жилые пятиэтажки барачного типа вызывают чувства без малого родственные. И самое главное, заставляющее несложно таки подвывать от ностальгии, ощущение - это сидящие перед домами в рядок на лавочке, как на насесте, старушки в байковых халатах с семечками. Вот уж этого метко не увидишь ни в каких иных странах, помимо братско-славянских.

В результате всех этих наблюдений весьма тяжело вынудить себя изъясняться с местным населением на каком-либо ином языке, кроме русского. Возможно, если бы мы в совершенстве знали польский, то были бы рады возможности попрактиковаться, но, если уж приходится избирать между русским и английским, то отбор однозначный. Диалог, как правило, получается, - более того при том, что в девяти случаях из десяти ответствовать начинают по-польски. Главное же, что делают это с охотой и доброжелательно, аюшки "право" и "лево" не возбраняется и рукой показать.

Короче, поездить по польской периферии было любопытно. С одной стороны, налицо милый результат узнавания, а, другой, - в целом не приближенно депрессивно, как скажем в какой-нибудь спивающейся сибирской глубинке. Хотя, конечно, это не сильнее чем поверхностный воззрение туриста.

Если в качестве формата путешествия в Польшу предпочесть "обзорную экскурсию по стране", то позволительно угнаться углядеть достаточно многое, примерно как почти вся заслуживающая внимания польская архитектура крайне масштабна. Рядовой костел города N сопоставим по размерам с кафедральными соборами Познани или Вроцлава, и если и не дотягивает до них, то самую малость.

Интерьеры их временами бывают любопытными, но шибко нередко костелы и монастыри издалека смотрятся гораздо интереснее, чем вблизи. Высокие, чаще всего островерхие силуэты, рельефно выступая на фоне неба любого цвета и освещенности, радуют зрачок при поверхностном взгляде из окна машины не менее, однако другой раз и более, чем при ближайшем рассмотрении. Ба любоваться ими в сумерках - это зачастую вообще отдельное удовольствие, хоть как не видны неровно-зеленые от патины крыши, оставляющие при свете дня чувство какой-то неопрятности. У нас-то, на Руси, храмы кроют золотом. Ни в жизнь этого не понимала, инак вот наверное же, вспомнила и возгордилась.

Современные костелы, которые строятся в текущее время в Польше в изобилии, кроме того рассчитаны скорее на внешний осмотр, и зачастую бывают спроектированы не в традиционном, а в каком-нибудь необычном стиле. Например, нам попался костел пузатый, овальной формы, украшенный четырьмя башенками больше похожими на минареты; костел с пятью приделами, в плане подобный на распускающуюся розу; костел, напоминающий радиатор отопления, и как собак нерезаных ещё всякого разного и неожиданного. Зачастую, если бы не крест, то даже и не поймешь, что перед тобой храм, а не, скажем, галерея современного искусства. Местные народ сообщают, что это мода сегодня такая, строить, как говорила Алиса, чем дальше, тем чудесатее.

В польских костелах, как и во многих других католических храмах, часто разрешается лицезреть реликварии с останками святых и могилы священнослужителей. Все как везде: богато изукрашенные саркофаги с мощами, могильные плиты на полу или барельефы на стенах. Вот только польские покойники, в различие от тех, которых мне доводилось следить во многих других странах, почему-то не вытягиваются на крышке гроба по уставу "ноги совместно - руки вниз", а ведут себя довольно таки вольготно. Первым мое внимательность в этом смысле привлек святой Войтех в соборе города Гнезно, тот, что вальяжно привстал на своем ложе, и, подперев рукой голову, взирал на окружающих с видом древнего грека на симпозиуме. Дальше - больше. На практике все упокоившиеся с миром продолжают после нами присматривать с интересом к жизни, присущим скорее живым. А одна монахиня и отнюдь была изображена в таковой томной позе, что ни вручить ни схватить мадам Рекамье. Есть во всем этом что-то странное. Хотя и что-то человеческое также есть.

У любого города есть сердце. Чаще всего это - центральная площадь, на которой, по европейской традиции, в зависимости от исторических обстоятельств, в качестве архитектурной доминанты выделяется либо ратуша, либо собор. В Польше хватает и того и другого, но, тем не менее, площадь, располагающаяся посреди польского города, всю дорогу называется рыночной. Разрешено из этого факта совершить какие-либо выводы. А можно не делать. Без затей наблюдение.

Нельзя по-настоящему постигнуть ни одну страну, основываясь только на том срезе впечатлений, которые мы получаем прямо в процессе путешествия по ней. Для того, чтобы образ страны в голове сложился в объеме, нужно во что бы то ни стало хоть немного, но погрузиться и в ее прошлое.

Польская государственность имеет историю долгую, неровную и часто трагическую. С королями у поляков вообще полная неразбериха. Из-за их многовековой выборности даже абсолютизма приличного не построили. Из всех королевских династий, правивших страной, этническими поляками, фактически, были только Пясты. Наследовавшие им Ягеллоны - литовцы по мужеский линии; отметились опять же чистокровные немцы, французы и "прочие шведы" с негусто потешный для русского уха фамилией Ваза. В принципе, учитывая существовавший на протяжении долгого времени в польском сейме принцип liberum veto, можно считать, что любой шляхтич был сам себе королем. Возможно, аккурат из-за счет этого и остается от Польши в исторической перспективе ощущение как от государства-подростка, пытавшегося, но таким макаром и не доросшего ни до империи, ни до республики.

Не лучшим образом, конечно, на истории польской нации сказались и насильственные разделы страны, в результате которой Польша на 123 года с конца 18 века по зачин 20-го и совсем лишилась свою государственность. В результате, битва "за" превратилась в постоянную борьбу "против".

Может, как раз отседова и бессрочный розыск внешних противников? Куда ни кинь, повсюду враги. Немцы - преступники, русские - оккупанты, французы - обманщики. Главные польские национальные герои - вечно борцы ради независимость, освободители: Тадеуш Костюшко, Милость божия Килинский, Юзеф Пилсудский, Владислав Сикорский. До этого статуса в глазах народа по нынешним временам дорос даже по мне в среднем сомнительный генерал Андерс. Они, конечно, все крайне великие и большие молодцы, но рядовые поляки, похоже, в своих отношениях со страной еще не полностью определились. Оно и понятно. Быть может и целиком достойно боготворить страну, главное геополитическое достижение которой состоит в том, что она "ешче не сгинела", может быть даже в нее питать доверие и гордиться ею, но чувствовать себя под ее защитой трудно.

Очень понравились вроцлавские гномы. По всему городу, порой в безупречно неожиданных местах, расположились крошечные фигурки человечков, занятых самыми различными делами. Кто-то читает, кто-то играет на скрипке, кто-то нетрудно отдыхает, прислонившись к вентиляционному люку. Есть даже целующаяся парочка.

История этого явления такова. Что ни на есть основополагающий гном появился на мостовой Вроцлава по инициативе движения "Оранжевая альтернатива" в качестве протеста супротив введения в Польше военного положения в 1980-х. Примечательно, что ни путеводитель, ни туристическая справочная не смогли нам внятно пояснить, отчего именно гномы стали символом борьбы против существовавшего режима, видимо, отнеся эту историю к делам давнехонько минувших дней. Пришлось обратиться к Википедии. Она сообщила, что активисты движения против коммунистов украшали стены домов изображениями гномов и раздавали листовки, в которых призывали людей придти в назначенный день на центральную площадь в костюме гнома или хотя бы в оранжевом колпаке. Действо проходило спокойно и под общее веселье, а апофеоз дня был достигнут следом того, как милиция сперва отдала команда разойтись, а после этого дала команду арестовывать гномов. На нее откликнулись не только стражи порядка, но и "гномы" заблаговременно вступившие в добровольный резерв гражданской милиции. Они тут же нацепили повязки "дружинников" и принялись хватать приятель друга и волочь к милицейским машинам, громко возмущаясь нехваткой посадочных площадей, которые они требовали увеличить. Счастливый момент акции обеспечила абсурдность. По словам ее вдохновителя Вальдемара Фридриха: "ты не можешь капитально относиться к полицейскому офицеру, который во миг допроса спрашивает: "Почему вы приняли участие в незаконном митинге гномов?". Приятная такая история оказалась. Всяко лучше, чем под танки кидаться, а тем более, чем танки вводить. И гномы зверски симпатичные. В текущий момент они уже стали полноправными символами города. Кстати, по-польски гном будет "краснолюдик". Здорово!

Блуждая по Вроцлаву, забрели и в университетскую церковь. Несмотря на мою устойчивую нелюбовь к барокко, церковь мне внезапно сильно понравилось. Все там было какое-то теплое, домашнее, пышное, как сдобная плюшка, нимало не похожее, например, на холодное и роскошное иезуитское прекрасность итальянских храмов.

Вместе с нами в церковь зашли чувак и девушка, одетые, как металлисты. Черная кожа, цепи, шипы, пирсинг и тому подобное. Они шли по улице обнявшись параллельным с нами курсом, а вслед ними, как приклеенные, шли две идеально дворового вида собаки, побольше и поменьше. Идеже пацаны вдруг завернули в церковь, собаки по всем правилам и остались стоять у входа, деликатно засунув морды вовнутрь гладко настолько, чтобы можно было присматривать взглядом вслед за хозяевами, и сосредоточенно вглядываясь в полумрак, водили ими совсем синхронно. Сделав совершенный круг по церкви и, не сбавляя шага и, не размыкая объятий, преклонив колено перед алтарем, мальчишка и девчурка вышли, и собаки, сразу же пристроившись на близкое привычное место, в ногу потрусили за ними. Рассказываю эту историю не для того, чтобы ее как-то прокомментировать или оценить, а для того просто, чтобы сберечь в собственных воспоминаниях ее фактуру, цвет и вкус. Чтобы повесить ее на стену как картину в рамочке.

Покупка сувениров, которые мило было бы презентовать друзьям в кэш памяти о поездке, уже давно превратилась в колоссальную проблему. И это касается не только Польши. Добро еще если едешь, например, во Вьетнам какой-нибудь, откель что ни привези, все будет непонятного назначения, а значит подойдет под категорию "оригинальный подарок". А Европа вся одного формата. Блуждая вдоль сувенирных киосков и сумрачно разглядывая грубовато сделанные статуэтки Варшавской сирены с выпученными глазами, штампованные чашечки и ложечки с гербом Польши, и магниты для холодильника с Марьяцким костелом, напоминающим скорее двуглавую Пизанскую башню, я подумала вот о чем. А не является ли все это изобилие ползучей экспансией какого-то могущественного международного синдиката халтурщиков, стремящегося таким образом засорить ноосферу и обрести таким образом верх над миром? Я бы не удивилась, если бы это было так.

Интересные иной раз вещи с нами происходят. В зависимости от того, с чем раньше доводится столкнуться, с оригиналом или копией; с источником вдохновения или его продуктом, разум меняет приоритеты и хронологию практически необратимо. Грубо говоря, если на протяжении долгих лет рассматривать картину Шишкина "Утро в сосновом бору" только на конфетной обертке, то, обнаруживая ее в Третьяковке, испытываешь внутренний дискомфорт от того, что она почему-то великовата. Такая вот обратная будущность восприятия.

У меня подобная, только немного паче интеллигентная, история приключилась с Краковом. Я была там впервые, а ехала как подобно как на встречу с городом, в котором я прожила крупный и величавый ломоть своей жизни. Городом, который, когда-нибудь я была еще вовсе молода, придумал лично для меня чародей Окуджава. Городом любви. "Мы связаны, Агнешка, давно одной судьбою. В прощеньи и прощанье, и в смехе и в слезах". Городом надежды. "Когда трубач над Краковом возносится с трубою, хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах". Городом веры. "Над Краковом угробленный трубач трубит бессменно. Влюбленность его бессмертна, знак тревоги чист".

По легенде, трубач защитил городок от нашествия врагов, своевременно успев отдать спящим жителям сигнал тревоги. Стрела противника пробила ему горло, оборвав мелодию посередине, но главное он изготовить сумел. Горожане проснулись и отбили штурм. В мнема памяти о геройском поступке безымянного трубача с башни Марьяцкого костела произвольный час раздаются звуки трубы, которые нежданно обрываются на одной и той же ноте. "Мы школьники, Агнешка, и скора перемена. И чья-то радиола наигрывает твист".

В Кракове ходили на блошиный рынок. С целями только познавательными. В тех случаях, когда-никогда рынок подобного рода менее похож на барахолку, куда приносят личные вещи в надежде поменять их на условный кусок хлеба, а больше на клуб по интересам, где собираются люди, трепетно относящиеся ко всевозможному старью, его посещение может принести реальное удовольствие.

Не всем, конечно. В первую очередность тем, кто склонен к этнографии. Потому как как очевидно не любой способен выискать причины восхищаться, скажем, распылителем жидкости против домашних насекомых, похожим на древний велосипедный насос, к которому прикручена ржавая консервная банка, этаким прадедушкой сегодняшних аэрозольных баллончиков. Или, опять-таки, не каждому интересны истрепанные сборники комиксов 1930-х годов на непонятном языке. Интересоваться или не интересоваться подобной ерундой не что надо и не плохо, но факт же, что многие интересуются, а теорию о том, что спрос рождает предложение, в отличие от многих других экономических теорий, покуда никто не отменял.

Испачкаться сторонний энергетикой не страшно. Знаю, что многие не ходят на подобные рынки именно из чувства брезгливости, из нежелания хватать в руки вещи, которыми уже кто-то пользовался. Уважаю их право до такой степени чувствовать, но я по-другому к этому отношусь. Все эти чашки с отбитыми ручками, вазочки, серебряные ложечки, треснувшие пенсне, колечки, шкатулки и изъеденные жучком комоды, и даже фотографии - это не чужая жизнь, это житейское море вообще. Причем бытие настоящая, со вкусом и запахом, мимо которой мы пробегаем в суматохе. Надобно легко чтить ее, не считывать мусором, и она в признательность раскроется тебе своими самыми неожиданными сторонами. В общем, я получила от блошиного рынка огромное наслаждение.

А самую восхитительную сцену удалось заприметить практически на выходе. Посреди бурлящей толпы стояло два старика. Оба очень аккуратненькие, чисто одетые, и совершенно благополучного вида, неужели что, повторим, весьма немолодые. Единственный капельку больше похож на славянина, а прочий еле-еле==немного больше на еврея; один вел себя скорее как продавец, а иной скорее как покупатель, но в обоих случаях различия эти не были настолько кардинальными, чтобы установить однозначно. Между ними, на заботливо расстеленной на земле тряпочке лежал футляр со старой скрипкой. Попеременно, очень бережно, сосредоточенно и неспешно, хватали они эту скрипку и наигрывали товарищ другу разные более или менее известные мелодии. От Полонеза Огинского до Хава-Нагилы. И в такой степени они были погружены в себя и в свою музыку, что создавалось ощущение, словно около них образовывается некая воронка времени, и они в самом ее центре, а все другое тлен и суетня сует. Я длительно стояла рядом с ними и, даже не то чтобы смотрела, а просто-таки впитывала всей кожей. Вот попросят меня когда-нибудь в старости внуки рассказать, что в жизни довелось увидать самого-самого удивительного, необходимо же быть готовой к таким вопросам. Я составляю топ-лист. Краковская скрипка внесена.

Еврейская предмет в Польше - это трагическая нота в исторической симфонии страны, предмет для особых наблюдений и размышлений. Будучи еврейкой, я их себе позволила.

Перед Второй важный войной в Польше проживало порядка трех миллионов трехсот тысяч евреев. До окончания войны дожило примерно двухсот пятидесяти тысяч, причем многие из них к примеру и не вернулись в Польшу. Вот, например, Казимеж, район старого Кракова, где раньше селились евреи. Производит сейчас впечатление места довольно депрессивного. Может быть, занятие в том, что мы забрели туда в разгар летнего дня, при случае все прячутся по домам от удушающей жары, а в другое момент там вовсю кипит жизнь, но что-то мне подсказывает, что это не совершенно так. Кругом - не проронить чтобы прямо окончательно разруха, но - какое-то уныние. Даже экспозиция в музее еврейской истории, в который мы зашли, называлась "Жизнь в руинах".

Не знаю наверняка, как точно было бы поступить, но подчас мне кажется, что, может, лучше было бы и бросить тот самый район нисколько пустым, не заселять заново, позже гибели общины. Как напоминание о той жизни, которая была, и которой не будет больше. Эдакий план существовал, не только мне приходило это в голову. Возможно, он не был реализован, в частности, потому, что и немцы-то пощадили иудейский район Кракова, в отличие от Варшавы, только по причине того, что собирались провернуть тут "Музей исчезнувшей нации". Вот люди и решили коротать наперекор всему. И это, видимое дело правильно, но, все равно, зачем на кладбище? Существование продолжается, но это уже новая жизнь. Впрочем, у меня нет как нет морального права судить.

Вечером, правда, Казимеж чуть-чуть оживает. Рестораны заполняются и, не забронировав стол предварительно, можно его и не найти. Играет кляйзмерская музыка, сама по себе не располагающая к грусти, и все мало-помалу становится веселее. Но вот люди-то, они все равно не те и не оттуда. То, что мы видим, это не более чем реконструкция, декорация, бутафория.

С бывшим Варшавским гетто все обстоит еще хуже, чем с Казимежем. Этот район города был выжжен дотла и превращен в развалины. Новая застройка совсем безликая, в лучших традициях советских спальных районов. Материальное напоминание о трагедии 1940-х - это мемориальная путь-дороженька скорби, отмеченная гранитными знаками. Она ведет посредством весь район от Умшлагплац, откуда людей составами вывозили в лагерь уничтожения Треблинка, до памятника героям гетто. И еще раз я не знаю, верно ли то, как все тут устроено. По дороге скорби гуляют люди с собаками, и они резвятся на газончиках, разбитых вокруг памятных столбов и задирают рядом с ними лапы, а в сквере перед памятником на лавочках обнимаются влюбленные пары. А где, с другой стороны, им еще обниматься, если это один сквер на весь район? Мне кажется, ничто например не усугубляет трагедию, как если она становится обыденностью. Нереально коротать век на разрыве аорты 24 часа в сутки, и мы начинаем подсознательно защищаться, отстраняясь. Хотела бы я побеседовать с людьми, которые, например, живут в домах, чьи окна выходят на монумент героям восстания в гетто, чтобы понять, что они чувствуют и чувствуют ли вообще что-нибудь, нет-нет да и смотрят из этих окон на улицу. А вот благоденствовать бы там я совсем не хотела.

Про Освенцим гутарить трудно. Несмотря на легкий туристический жанр нашего путешествия, мысли туда не заезжать даже не возникало. Это одно из тех мест, от посещения которых запрещено принять ни удовольствия, ни удовлетворения, но пропустить которые никак невозможно.

Какие впечатления? Наверное, даром и вовсе становить вопросительный мотив неуместно. Сюда люди едут не с познавательными целями, не для того, чтобы заполучить какие-то впечатления, а для того, чтобы освежить память самим себе о чем-то важном.

Мне кажется, очень правильно, что есть такое местоположение памяти, и правильно, что экспозиция музея максимально лапидарна. Искушение интерпретировать и оценивать факты тут надо выжигать в себе каленым железом. Вследствие того что что главное тут ни в какой дополнительной оценке не нуждается. А если вдаваться в детали, то есть риск впасть в политическую конъюнктуру. Вот мне, например, как историку, было непонятно, причем тут к трагедии Аушвица выставка, рассказывающая о депортации поляков в Сибирь?

Нет, мне не нужно никаких рассказов. Я и на экскурсию сознательно не пошла, сама кругом ходила и смотрела. Если по каким-то отдельным вопросам позже точная инфа понадобится, ее постоянно можно и в литературе найти. А сюда надо ехать, чтобы просто своими глазами заметить уходящие за горизонт ряды бараков, груды отобранных у идущих на конец людей очков и зубных щеток, тысячи и тысячи фотопортретов мужчин, женщин, стариков и детей в полосатых одеждах и развалины крематориев, в которых сгорели их чувства, мечты и жизни.

Соляные шахты в Величке, которые мы ставили в наш туристический график как рядовую достопримечательность, в результате качественно превзошли все наши ожидания, оказавшись практически порталом в другое измерение. Мне, склонной к клаустрофобии, завсегда было страшновато нисходить под землю, но в случае с Величкой если уж где и давило на психику замкнутое пространство, то только в лифте. На глубине же нам открылись просторы необыкновенные и неожиданные. Помнится, в мифологии не одного народа вселенная представлена этаким слоеным пирогом, состоящим из мира богов, мира людей и мира подземного. Безрезультатно вот не знаю, как насчет богов, а в том, что находящийся под землей мир существует, у меня в настоящий момент не имеется никаких сомнений.

Почему-то неизменно казалось, что, пробивая земную кору в попытках достичь до лежащих в глубине как дорогой клад природных богатств, люди делают исключительно вертикальное бурение. То, что можно передвигаться под землей и по горизонтали, оказалось таким же откровением, как если бы выяснилось, что джентльмен может запросто летать помимо крыльев. А, между прочим, нарыли люди в Величке ни много, ни всего ничего 250 километров ходов-переходов. Или не нарыли, а просто открыли, невзначай вторгнувшись, провалившись в нижний мир?

Туристам, правда, позволяют приметить не более трех процентов путей, но и этого хватает за глаза. Надобность в чуде на сто процентов удовлетворяет часовня святой Кинги, легендарной царицы, при которой и были открыты соляные месторождения. Всецело вырубленная из каменной соли, она представляет из себя залу, по объему сопоставимую с Нотр Дам де Пари. Стены богато изукрашены барельефами и скульптурами все из той же соли, мягко подсвеченными, и благодаря этому, придающими атмосфере еще большую таинственность. Удивительное место. Безусловная благодать и никакой духовности. Христианская часовня, не имеющая к христианству никакого касательства. Тут все дышит язычеством. Не диким злым язычеством идолопоклонников, а добрым волшебным язычеством детских сказок.

В коллекцию. Посреди обязательных для практически любого более или менее крупного польского города памятников Костюшко и Мицкевичу затесалась парочка памятников куда более неожиданных и оригинальных. Даже и не людям вовсе. Скажем, вот, имеется памятник убойному скоту. Несмотря на жутковатое название, вполне симпатичные хрюшки, буренки и прочие гусыни пасутся прямо посреди мощеной булыжником пешеходной улочки. И уж совсем забавный памятник здоровущий полосатой сумке челночника. Сильно остроумно.

В другую коллекцию. Продолжаю гулять по необычным музеям. В этот раз повезло заехать в музей хлеба. Несколько сот артефактов, рассказывающих о многовековой истории того, как люди растили и пекли хлеб, и все можно потрогать, и даже самому можно испечь и проглотить свойский личный хлеб. Исключительно!

Как показывает практика, особняком взятому энтузиасту вполне по силам на пустом месте произвести музей, который затем будет интересен многим тысячам человек. Они есть везде, эти бойцы невидимого фронта, собирающие зубочистки, колокольчики или спичечные коробки, организующие музеи кассовых аппаратов или зубных протезов. И восхищает даже не столько сам предмет их увлечения, в силу того что что свой к нему заинтересованность ни при каких обстоятельствах не будет сравним с интересом самих собирателей, сколь вдохновение, дающее им силы с кропотливостью археолога, очищающего кисточкой от песка драгоценную реликвию, раскрывать нам все новые и новые грани нашей собственной жизни.

В музее хлеба нам в особенности повезло, потому что что мы попали туда в то же время с детской экскурсией, которую вел, суда по всему, как раз создатель и хранитель музея. Прослушали, надо сказать, открыв рот, от начала до конца, и, несмотря на незнание польского языка, ушли с ощущением, что совершенно все поняли.

В Ченстохову, а точнее в Ясногорский монастырь, где хранится чудотворная иконка Богоматери, я заехать хотела, хотя, сознаться честно, меня гораздо в больше степени, нежели сама икона, интересовало, как там организовано паломничество. Мне всегда казалось, что вера это дело очень интимное, личное, и как не посеять это личное в таковый толпе, мне было непонятно.

Увиденное, в принципе, можно обрисовать одним словом. Синдикат. Народу истинно тьма, несмотря даже на непраздничный день. В бытовом плане все устроено наилучшим образом, как на неплохо организованных народных гуляниях: прохладительные напитки, фаст-фуд, биотуалеты, огороженные парковки, несчетные сувенирные киоски и таким образом,манером после того и тому подобное.

Внутри храма все тоже очень аккуратненько. Подношения Богоматери в виде серебряных и золотых сердечек и цепочек, костыли излечившихся, бусы и кресты развешаны по стенам, видимо, под присмотром опытного дизайнера. Например, коралловые ожерелья гроздьями висят на северной стене часовни, а янтарные на южной. Чтоб прекрасно было. Поток паломников, стремящихся приблизиться поближе к иконе, регулирует разводящий в церковном облачении и только что ни с полосатой палочкой в руке. Как только к иконе допускается очередная группа, слаженно вступает хор, а неоновая надпись No flash по обе стороны от иконы, запрещающая фотографировать ее со вспышкой, начинает мигать как светомузыка. Короче, мне, как человеку, неуютно себя чувствующему в толпе любого рода, и в этой толпе тоже было жутко неуютно. Единственное место в соборе, где я смогла мало отдышаться, это был невеликий придел, в котором висел портрет человека в полосатой концлагерной одежде и с четками в руках. Как я поняла, это кто-то из иерархов польской церкви, погибший во час Второй мировой. Он хотя бы улыбался.

Даже и не знаю, в сущности, что меня просто так царапнуло. Люди же приходят отвесить поклон Мадонне добровольно и совершенно искренне. Не запрещать же им. Не утаивать же и не запирать от них святую икону. Только почему у Девы Марии Ченстоховской такое грустное лицо? Я ни на одной иконе такого не видела. Может, ей тоже что-то во всем этом не нравится?

Выехав из Ченстоховы, километров сквозь сто мы остановились размяться в какой-то деревушке, названия которой я не помню, и через которую мы просто проезжали мимо. Посреди деревни, как водится, стоял костел, окруженный садом. Было уже довольно поздно, никого кроме нас не было, и костел был закрыт, но по саду мы погуляли. В зарослях деревьев обнаружилась небольшая то ли беседка, то ли часовня, в нише которой находилось изображение Богоматери и букет полевых цветов. Обычное, наверно не чудотворное изображение, вероятно даже репродукция. Я посидела там немного, и меня отпустило.

Северная и южная Польша не похожи друг на друга. Ни в плане природы, ни в плане архитектуры. Водораздел проходит приблизительно на широте Варшавы. Юг больше напоминает российскую среднюю полосу, а север больше Прибалтику. На юге бушует барокко, а на севере обильно произрастает неоготика. Про людей ничего изречь не могу, но точно и с ними не все эдак просто. Голову даю на отсечение, что народонаселение северной и южной частей страны рассказывают друг про друга анекдоты.

И вот что в связи с этим подумалось. Где бы я ни путешествовала, всюду одна и та же картина. В Америке есть восточное и западное побережья, Британия поделена на целых четыре части, даже крошечная Бельгия развалилась на Фландрию и Валлонию. Интересно, сколь надо уменьшить страну, чтобы избежать ее членения и внутреннего противопоставления друг другу отдельных ее частей? Возможно ли его избежать в принципе? А главное, нужно ли к этому стремиться?

Для любителей оборонительной архитектуры в Мазурии раздолье, потому как там сохранилось изрядное численность средневековых замков. Единый букет, собранный вокруг занесенного в список мирового наследия ЮНЕСКО и, заодно, во все имеющиеся в наличии путеводители по Польше, Мальборка, бывшей резиденции Тевтонского ордена.

Все замки в разной степени руинированности. На фотографиях Мальборка, сделанных немедленно потом окончания Второй мировой войны, видно, что он разрушен более чем на треть, а сейчас еще раз как новенький, и только если участливо приглядеться к кладке, то можно подметить неоднородность кирпича. Иные замки, напротив, лежат в живописных развалинах, которые никто восстанавливать не собирается, и перед ними неужто что заботливо вешают табличку, рассказывающую путешественникам о том, что это не просто кучи камня, а вовсе даже остатки старинных укреплений. Вот интересно: почему, если замок разрушен в течение последнего столетия, его стремятся непременно реставрировать и соорудить даже лучше, чем он был, а если, например, он пострадал во пора городского восстания в шестнадцатом веке, и с тех пор не восстанавливался, то это уже исторические развалины, которые ценны такими, какие они есть? И что вообще такое "как было на самом деле"? На самом деле было всё. И, в отдельных случаях замки строились, они на самом деле были новые, а если бы в частности и стояли нетронутыми войнами и бунтами все это период без всяких реставраций, то сейчас были бы на самом деле старыми, а не такими "с иголочки", какими их для нас делают умные руки остросовременных мастеров. Просто история, она непрерывна. Вот мы живем сейчас, а это тоже история.

Keywords: