Буденный и краса

Всеволод Бродский

Новый «Кинг-Конг» , снятый Питером Джексоном, не легко узловой блокбастер киносезона. Гигантская обезьяна превратилась в символ современного Голливуда

Классический «Кинг-Конг» , кино производства 1933 года, возник, как это нередко случается с основополагающими произведениями важный культуры, из ночного кошмара.

Мериену Куперу, будущему сценаристу и режиссеру «Кинг-Конга» , приснилось в начале 30−х, как гигантская горилла нападает на Нью-Йорк ; Купер штурмует ее на истребителе, она своей гигантской волосатой лапой его сбивает. До того странная выдумка возникла не на пустом месте: Купер в прошлом был летчиком. В 1920−м году он записался добровольцем в воющую с Советской Россией польскую армию, где из подобных ему американцев-авиаторов сформировали эскадрилью имени Тадеуша Костюшко. На своем биплане он бомбил конницу Буденного под Львовом; достаточно быстро, впрочем, его сшибли и взяли в плен. Сквозь девять месяцев Купер сбежал из советского концлагеря, но боязнь перед Советами, похоже, сильно в него проник. Воплощение американских подсознательных страхов, Кинг-Конг кошмарный самец гориллы, топчущий волосатыми лапами крошечных американцев, празднично восседающий на Эмпайр Стейтс Билдинг, сладострастно охотящийся на блондинок по сути аллегорический Семен Михайлович Буденный. А в больше широком смысле вообще какой-то символический Враг, житель простирающихся за пределами США джунглей, воплощение ужасающей, пугающей и в то же период притягательной брутальной мужественности.

Тот, старый, «Кинг-Конг» , совершенный сногсшибательных по тем временам спецэффектов, собравший оглушительную для периода Великой депрессии кассу без малого два миллиона долларов, по сути сделал Голливуд как раз таким, каким мы его знаем: механизмом по вытаскиванию из общественного подсознания разнообразных архетипов и конструированию на их основе многомиллионных блокбастеров. Примечательно, что в 50−е годы «Кинг-Конга» на практике в первоначальном виде ещё раз с большим успехом запустили в прокат: косматый захватчик Нью-Йорка в разгар холодной войны выглядел как воспрещено более актуально. В дальнейшем, впрочем, Кинг-Конг разошелся по десяткам дешевым сиквелам, и пошедшая по рукам история утеряла свою мифологическую силу: в конце концов в фильме

Джона Гильермина «Кинг-Конг жив» (1986) хтонический монстр превратился в несчастное животное, ставшее жертвой негуманных медиков, препятствующих его естественной страсти и не к очередной блондинке, а нисколько более того к самке одной с ним видовой принадлежности.

Живое воплощение враждебной и вызывающей завидущая жаба природной мощи превратилось в какого-то гринписовского зайчика. «Кинг-Конг жив» заслуженно сгинул в прокате, и возрождения легенды никто не ожидал. И не только потому, что все легенды когда-либо кончаются; куда важнее то, что Голливуд за прошедшее с 1933 года час претерпел не меньше изменений, чем оформившее его сущность чудовище. Первоначальный припас когда-то раскопанных архетипов подошел к концу, а новые скважины в коллективное бессознательное бурить в Голливуде основательно разучились. Не невзначай пустующие емкости настолько жутко пытаются наполнить разнообразными комиксами, сказками и литературными мифами от Толкиена до Гомера. До поры таковый подход спасает как, например, спас в этом году катастрофически рушащийся америкосский прокат очередной «Гарри Поттер». Что делать, когда и «Поттер» исчерпает свойский потенциал, никто в то время как старается не думать.

Тем удивительней явление нового и лучшего за последние шестьдесят лет «Кинг-Конга». И тем интересней посмотреть, какие же архетипы умудрился запихнуть в него режиссер

Питер Джексон, новозеландский выскочка, во «Властелине Колец» потрясший весь мир своей гигантоманией.

Джексон практически со стопроцентной точностью воспроизвел особый сюжет, порой дословно повторяя кадры, сняв даже сцены, вырезанные из старинного фильма и попозже безнадежно утерянные. С одним небольшим исключением: его герои киношники. Режиссер Карл Денхэм (Джек Блэк) некая пародия на Орсона Уэллса: украв у продюсеров наш незаконченный фильм, которые они пытаются выкинуть в помойку (реальная, кстати, история из биографии Уэллса), он нанимает корабль и со всей труппой отправляется на поиски нетронутого цивилизацией, скрытого в вечном тумане острова, местонахождение которого указано на какой-то редкостной карте. Всю дорогу он с упоением крутит ручку своей допотопной камеры, снимая героев на фоне океана и заката; затем, разыскав-таки загадочный остров, он то невозмутимо глядит посредством объектив на злых дикарей, по очереди протыкающих дротиками членов съемочной труппы, то заставляет прохаживаться своего главного актера-любовника прямо перед носом бронтозавров чтоб кадр выглядел реалистичней. Даже на самого Кинг-Конга , потихоньку, как и положено, налаживающего контакт с прекрасной блондинкой (Наоми Уоттс), он наставляет камеру. Которая, впрочем, вскоре летит в пропасть так что режиссеру приходится переквалифицироваться в цирковые продюсеры: упирающуюся гориллу оттаскивают прямиком на Бродвей и заставляют выступать в сопровождении какого-то пародийного кордебалета перед падкой на редкостные развлечения аудиторией.

Чем занятие кончается, известно вот уже семьдесят лет: разрушительный пробег обезьяньего царя по Нью-Йорку , дело им господствующей высоты на небоскребе, убийственная штурмовая вылазка бипланов. Есть в этом месте даже чуть ли не самая знаменитая в истории мирового кинематографа фраза: «Его убили не самолеты. Чудовище убила Красота». Джексон разнообразит строгий сюжет не только мощными спецэффектами ими в настоящее время вряд ли кого-то удивишь, но и режиссерскими находками: например, потрясающими панорамами с высоты птичьего полета, которые он научился снимать, видимо, в горах Средиземья. Впрочем, ни капельки не только редкостные визуальные придумки превращают его «Кинг-Конга» в новую, что уже не возбраняется заявить довольно определенно, классику. В свой фильм Джексон вложил нечто большее.

Конечно же, тут несложно найти автобиографические элементы: обросший бородой, нездоровый очевидной гигантоманией выходец с экзотического острова, как снег на голову ставший одним из главных голливудских персонажей, очевидно видит в угодившей в самое сердце шоу-бизнеса невменяемых размеров обезьяне своего потерянного в детстве двойника. И все-таки на этом Джексон не останавливается: в его изображении и без того немаленький Кинг-Конг разрастается до поистине гипертрофированных размеров. По сути он становится символом нынешнего Голливуда в целом что прочитывается в фильме достаточно определенно, даже если не учесть киноисторические намеки. Конг больше не воплощение необузданных природных сил, не символ маскулинности. Он охочий до блондинок монстр, нетрудно покупающийся на элементарные фокусы (Наоми Уоттс покоряет его сердце танцульками в полуобнаженном виде и жонглированием камушками); он последний, нелепо-чудовищный пережиток эпохи гигантов; он, со всем своим несусветным потенциалом, только предлог для создания дурацкого шоу.

Когда-то Голливуд кормился порождаемыми им архетипами. Сейчас он сам превратился в архетип и, за неимением лучшего, вынужден харчеваться самим собой.

Keywords: